После публикации множества документов, связанных с Джеффри Эпштейном, расследователи обнаружили неожиданно широкие связи между этим человеком и миром стартапов в области электромобилей и тех‑индустрией в целом.
Журналист Шон О’Кейн подробно изучил материалы и описал, как некий деловой посредник по имени Дэвид Штерн на протяжении почти десятка лет предлагал Эпштейну вложиться в ряд амбициозных автомобильных проектов — в частности, в компании вроде Faraday Future, Lucid Motors и Canoo. Эти предложения, которые в ряде случаев предполагали сотни миллионов долларов, оказались частью гораздо более крупной картины закрытой и порой туманной экосистемы финансирования.
В начале эры электрических и автономных транспортных средств в США наблюдалось активное участие китайских инвесторов и государственных автоконцернов, стремившихся выглядеть и действовать как венчурные игроки из Кремниевой долины: ставили офисы, входили в раунды, помогали запускать компании. На этом фоне многие стартапы выросли в тумане — публично видна была только часть их истории, а истинная структура инвесторов часто оставалась скрытой.
Особенно загадочной оказалась история Canoo: когда компания впервые вышла из «стелс»-режима в 2018 году, состав инвесторов был почти неочевиден. Лишь в ходе внутренних разборок и судебных разбирательств начали всплывать имена — среди инвесторов были и близкий к руководству Китая зять, и крупный тайваньский электроника‑магнат, и таинственный Дэвид Штерн. О последних годах их взаимодействия с Эпштейном свидетельствуют переписки и документы, в которых Штерн постепенно превращается из безымянного фактора в активного участника сделок.
Из документов видно, что Штерн обращался к Эпштейну с предложениями инвестировать в Faraday Future и получить доли в Lucid Motors — в одном эпизоде обсуждалась возможность покупки 30% позиции, которую приобрёл основатель одной из компаний. Внутренние сообщения также показывают расчёты: войти в компанию на ранней стадии и либо заработать на долгосрочном росте, либо быстро сбыть долю при появлении крупного покупателя вроде автомобильного концерна. В одном из случаев обсуждалась информация от Morgan Stanley о возможном участии Ford — и рассматриваемая стратегия заключалась в покупке актива по «скидке», если крупный игрок войдёт позже.
Хотя Эпштейн в итоге не стал инвестором в перечисленные стартапы, сама сеть контактов и предлагавшиеся схемы финансирования проливают свет на практику, где смысл сводился не столько к строительству долгосрочного бизнеса, сколько к быстрому извлечению прибыли. Это подтверждают и тональность переписок, и стремление оперативно использовать инсайдерскую информацию.
Важно помнить и ещё один контекст: в 2008 году Эпштейн уже признавался виновным в деле о привлечении несовершеннолетней к проституции. Большинство обсуждаемых электронных писем и коммерческих переписок приходится именно на период после этого приговора. Тем не менее для многих в деловой среде его связи и доступ к влиятельным людям оказались важнее репутации, и это позволило сохраняться взаимодействию, несмотря на известную криминальную историю.
Открытые документы меняют взгляд на характер сделок той эпохи: они показывают, какие игроки действовали в тени, какими мотивами руководствовались и как быстро могли строиться и разрушаться инвестиционные истории вокруг перспективных технологий. Для истории индустрии это важный урок о непрозрачности финансовых потоков и опасности восхищения связями ради самих связей.
